ONLINE Газета
для семейного чтения

Вторник 25 Июня 2019

  1. Главная
  2. О газете
  3. Контактная информация
  4. Редакция
  5. Размещение рекламы

Духовный уроженец города Симбирска

Автор: Редакция
Дата: 31 May 2019
Просмотров: 84

Сто лет назад, 5 февраля 1919 года, в подмосковном Сергиевом Посаде закончилась земная жизнь Василия Розанова (1856 – 1919), одного из самых оригинальных умов эпохи русского Серебряного века, да пожалуй что и всей истории России. Он был сложным, «колючим» человеком – фактически ничьим в эту эпоху, которая четко пыталась делить людей на наших и не наших, на монархистов и революционеров, на безбожников и клерикалов. Но он был талантлив и прям в своих рассуждениях, книгах, высказываниях, и этот талант признавали даже его ругатели и враги, а таких, и по поводу, было немало.

Василий Васильевич умирал тяжело. А как еще мог умирать в молодой Стране Советов человек, величавший вождя революции «пломбированным господином» и так писавший о нем: «Ленин отрицает Россию. Он не только отрицает русскую республику, но и самую Россию. И народа он не признает. А признает одни классы и сословия, и сманивает всех русских людей возвратиться просто к своим сословным интересам, выгодам. Народа он не видит и не хочет».

Владимир Ильич в долгу не оставался. Для него фамилия Василия Васильевича стала фактически ругательством, обозначением целого класса «известных своей реакционностью (и своей готовностью быть прислужником правительства) писателей, как Розанов». Но в полемическом запале Ильич, конечно, перегибал палку.

Василий Васильевич ничуть не меньше вождя грядущей революции не обольщался ни насчет русского правительства, ни насчет отечественной буржуазии. «Заранее решено, что человек не гений. Кроме того, он естественный мерзавец, – говорил он о первом. – В итоге этих двух «уверенностей» получился чиновник и решение везде завести чиновничество». «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается», – выражался о второй.

И еще: «Чувство Родины должно быть великим горячим молчанием», ибо о настоящей любви не кричат вслух. А своей второй – и, может быть, главной – духовной родиной Василий Васильевич считал Симбирск.

Волею судеб он оказался в нашем губернском городе в 1870 году, в том самом, в котором в Симбирске родился Владимир Ульянов. Осиротевшего Василия принял старший брат Николай Розанов, поступивший на службу учителем в Симбирскую губернскую классическую гимназию: кстати говоря, Василий Розанов был пятым из восьми детей в семействе. Четырнадцатилетним подростком Василий поступил во второй класс той самой гимназии, прославленной учебой в ней вождя мирового пролетариата.

Владимир Ульянов пойдет в первый класс в девять лет, но разброс в возрасте тогда никого не удивлял. Гимназия была удовольствием не из дешевых, и, прежде чем отправить в нее любимое чадо, люди иногда годами копили необходимую сумму. Ну и гимназия была заведением строгим, где нередки были и второгодники, и даже третьегодники, по нерадению или плохому поведению вынужденные задерживаться в одном и том же классе. Поведение казалось самой важной частью в гимназическом воспитательном процессе.

Василий Васильевич вспоминал, что в гимназии тогда властвовал немолодой и казавшийся неизменным и несменяемым директор – действительный статский советник Иван Вишневский (1813 – 1904). Это была фигура тяжелая, суровая, рыхлая, требовавшая подчеркнутого уважения к себе – и потому карикатурная. За глаза И.В. Вишневского звали Сивым и смеялись над ним за глаза. Его побаивались, но не уважали.

В 1879 году «Сивого» Вишневского сменил Федор Керенский, один из лучших директоров за всю историю губернской гимназии, и в этом же году в первый класс гимназии поступил Володя Ульянов.

А пока, прослужив совсем недолгое время, из гимназии вынужден был уйти брат-педагог Николай Васильевич. Он оказался «коровой не ко двору», по меткому определению Василия Васильевича, и сам, предваряя возможные конфликты, попросил о переводе в гимназию в Нижний Новгород. И.В. Вишневский, однако, был очень недоволен строптивостью, как он посчитал, проявленной педагогом, и стал отыгрываться на младшем брате-гимназисте.

Да, Василию пришлось остаться в Симбирске. Гимназий по России было мало, все они были укомплектованы под завязку, и часто случалось так, что гимназист должен был отрываться от родных и оставаться для продолжения обучения на прежнем месте, если родные уезжали в другой город, поскольку в тамошней гимназии просто не было мест. Василий жил на квартире у Николаевых. Отец этого семейства служил в Симбирске агентом пароходной компании «Самолет», а сын Николай, учившийся в выпускном классе гимназии, стал его лучшим симбирским товарищем и даже, в определенном смысле, наставником, как то порой бывает в детстве и юности.

Спустя годы, Василий Васильевич не без содрогания вспоминал, как однажды на перемене Сивый выдернул его из шумной толпы учащихся и закричал: «Я тебя, паршивая овца, вон выгоню!». Это был, вспоминал философ, первый случай испытанной им несправедливости – вернее сказать, осознанный случай. Кого-то подобные удары судьбы ломают, кого-то, как Василия Розанова, делают крепче, заставляют сопротивляться, искать и думать. Через тридцать пять лет, после драмы Первой русской революции 1905 – 1907 годов, для известного мыслителя В.В. Розанова Симбирская классическая гимназия стала символом, образом всей России, страны, переживавшей жестокий кризис, страны равнодушной, уставшей, погрязшей в мелочах – страны ищущей и борющейся, несмотря ни на что.

«Этот маленький уголок, – провидчески, по сути, писал Василий Васильевич, – был, в сущности, тою культурною «молекулою», которая повторялась на протяжении всей России и обнимает приблизительно 30 лет перелома в ее жизни перелома, до такой степени важного, что я не умею сравнить с ним никакой другой фазис ее истории. «Рождался новый человек» этим все сказано, ибо из человека родится его история: и когда появилось новое в человеке, то уже наверное все и в истории пойдет иначе.

Вся гимназия разделилась на «старое» и «новое», в учениках, в учителях. Нового было меньше, около 1/4, 1/5. Но в каждом классе, начиная с самых маленьких, была группа лично связанных друг с другом учеников, которые точно китайскою стеною были отделены от остальных учеников, от главной их массы, без вражды, без споров, без всякой распри просто равнодушием! Теперь, это нашло себе выражение в терминах «сознательное», «бессознательное». Термин очень удачен, ибо он попадает точь-в-точь в суть явления.

Масса учеников, 3/4 или 4/5, были, так сказать, реалистами текущего момента. Папаши с мамашами, «власть имущие», отдали их в гимназию. Гимназия, «казенное заведение», это было что-то еще более «власть имущее», нежели сами родители. Робкая, смирная, недалекая, ленивая душа этих учеников, смесь сатиры и идиллии, снизу вверх с необоримым страхом взирала на эту как бы железную крышу всяческих «властей», домашних и городских, семейных и государственных, и, подавленная, только думала об исполнении. Исполнение – оно скучно, сухо. Это «учеба уроков» и «хорошее поведение».

Поэзией и утешением, грубее, развлечением для них служили драки, плутовство, озорство, ложь, обман. В старших классах – кутежи, водка и тайный ночной дебош. Как награда за скучные учебные годы, давалась и получалась «казенная служба», смотря по выбору, склонностям, успехам и связям или общественному положению родителей. В основе все это было лениво и косно. Было формально и без всякой сути в себе. Тоже удачно было это названо в 1880-х годах «белым нигилизмом». Тут не было ни отечества, ни веры, но формы «отечества» и «веры» были. Стояли какие-то мертвые скелеты, риторические выспренности, и им поклонялись мертвым поклонением высушенные мумии, просто с тусклым в себе «я», без порыва, без идеала, без «будущего» в смысле мечты и вообще чего-нибудь, отличного от «того, что есть».

Даже при Сивом, во времена Васи Розанова, Симбирская гимназия все равно выделялась среди подобных средних учебных заведений не только в Поволжье, но и во всей Российской империи. В ней преподавали педагоги, известные на всю гимназическую Россию своими учебниками, например, математик Яков Штейнгауэр или историк Иван Христофоров. Кстати говоря, потом они же будут просвещать и гимназиста Ульянова. Впрочем, земная слава их давно минула, в отличие, например, от их современника Константина Ушинского, учившего, что «лучше не говорить ребенку той или другой высокой истины, которой не выносит окружающая его жизнь, чем приучать его видеть в этой истине фразу, годную только для урока»…

Но и Василия Розанова, и ему подобное меньшинство, к которому через считаные годы примкнет и Владимир Ульянов, спасало, воспитывало и развивало чтение. К читающим по-иному относились окружающие, в первую очередь – педагоги. После того как Вася Розанов взялся за книги, никакой Сивый уже не смел прилюдно оскорбить его. Чтение становилось источником уважения – и самоуважения. Книги брались у товарищей, у того же Николая Николаева. Но это носило бы эпизодический характер, ибо книги были дороги и мало доступны обычным гимназистам, если бы в Симбирске не было публичной общественной библиотеки. Василий Васильевич воспел ее стихотворением в прозе:

«Да будет благословенна Карамзинская библиотека! Без нее, я думаю, невозможно было бы осуществление «воскресения», даже если бы мы и рвались к нему.

Библиотека была наша городская, и величественные и благородные люди города установили действительно прекрасное и местно-патриотическое правило, по которому каждый мог брать книги для чтения на дом совершенно бесплатно, внося только 5 руб. залога в обеспечение бережного отношения к внешности книг (не пачкать и не рвать, не трепать). Когда я узнал, что книги выдаются совершенно даром, даже и мне, такому неважному гимназистику, то я точно с ума сошел от восторга и удивления!.. Так придумано и столько доброты. Довольно эта простая вещь, простая филантропическая организация, поразила меня великодушием и хитростью изобретения. Как придумали величественные люди города!..».

Вновь побывать в Симбирске Василию Васильевичу довелось летом 1907 года, во время путешествия по Волге. Путешествие запечатлелось в очерке «Русский Нил», одном из самых выразительных произведений подобного жанра, дань которому отдали очень многие известные российские писатели и журналисты той эпохи.

Для древнего Египта, колыбели человечества, река Нил была реальной основой жизни, что тонкой полоской лепилась к нильским берегам среди окружающей убийственной пустыни. Русский Нил – Волга – была для костромича Василия Розанова дважды колыбелью.

Когда пароход причалил к симбирской пристани, философ сошел на берег, на котором не бывал тридцать пять лет. Покорять высокую Симбирскую гору у него не было ни времени, ни желания. Василий Васильевич прогуливался невдалеке от пристани, по одноэтажному и деревянному подгорью, что теперь покоится в водах Куйбышевского водохранилища. Любитель нестандарта и парадоксов, он вдруг захотел поцеловать угол одного из домов, привлекших его внимание: «Хорошо я его обнял и поцеловал. Бревенчатый и необтесанный, то есть не крытый тесом: все точь-в-точь такое, что я люблю и считаю лучшим на Руси. И мои лучшие времена прошли в таких домах, одушевленные, творческие. В каменных домах я только разрушал и издевался».

Когда-то углы домов лобызал святой юродивый Василий Блаженный, небесный покровитель Василия Розанова – он видел ангелов, что, стоя при углах домов, хранят покой живущих в них людей…

Иван СИВОПЛЯС